В мае 2011 года АНО «Логос» и Движение «Зелёный дозор» организовали детско-юношескую этноэкологическую экспедицию в поселок Ушма Ивдельского района. Эта экспедиция является частью проекта «Клуб исторических реконструкций». Знакомьтесь с отчетом об этой экспедиции.

Принятие решения

Сразу скажу, оно далось нелегко: буквально только что вернулась из Аркаима, было много впечатлений от городов, которые мы «захватили» по пути – проехав по всей Челябинской области на машине, да ещё заглянув в Сибай, что на границе с Башкортостаном. В общем, хотелось пережить заново дорогу, переосмыслить и, честно, было лень разбирать рюкзак. Чего я только ни делала, чтобы, как мне казалось, объективно принять решение «не ехать»: бросала решку, считала буквы в словах, играла в «да» - «нет», а решение пришло за секунду. Уже стояла машина у подъезда, уже мои друзья складывали в багажник рюкзаки, уже я прилегла на диван и закрыла глаза – спать. Как вдруг внутри раздался всепобеждающий клич: «Вставай!» Звоню Светлане Викторовне Шифельбейн,– руководителю экспедиции, сегодня  она водитель, должна доставить североуральскую группу до Полуночного: «Сколько у меня есть времени?» «Минут пять». «Ждите – я сейчас!» - собралась мгновенно, одни вещи заменила  другими  и вперёд…

Дорога  до Полуночного в полудрёме, так как аркаимская усталость ещё сказывалась, затем погрузка в машину – крытый брезентом 131, трудяжка. Упорно лезу в кабину, попутно освежая в памяти личность водителя: зовут Олег,  работает в МЧС. В кабине, удобно устроившись, сидит маленькая женщина - Александра Васильевна Анямова, мансийская бабушка, как мне её представили. Овчарке Киле (Кильке) пришлось лезть в кузов. Поехали!

 С Олегом ведём обычный дорожный разговор, даже не ведём, а выкрикиваем фразы: вопрос-ответ. Мансийская бабушка только головой вертеть успевает. Я потихонечку её разглядываю. Она вся такая маленькая, собранная, аккуратная, две заплетённые по обеим сторонам головы косички сходятся на спине в одну. Возраст её на взгляд не определить. Очень приятное лицо, спокойствием веет неслыханным.

Дорога, по которой спешит наш 131-й, мне знакома по экспедиции 2008, когда мы ехали на Талицу, где искали казематы времён сталинских репрессий. На Талице, у родника, -  наша  первая остановка. «Традиция есть традиция!», - выскакивает из кабины Олег, открывает дверь мне, помогает спуститься и про бабушку не забывает. Наш народец тоже спрыгивает, покряхтывает, разминает ноги: тяжко ребятам, укачивает с непривычки и даже уже были случаи поиска пакетов. Кильке тоже плохо. Но речка и родниковая вода освежают, и я решаюсь нырнуть в кузов, поменявшись местами с тем, кому особенно плохо.

В кузове веселей. Болтаем со Светланой, комментируем пейзажи: сначала радуемся весенней зелени лесов, а потом, когда начались горельники,  сидим уже молча. Картина не просто страшная, ужасная – лес стоит чёрный, местами – ни деревца, гарь одна, на посёлок Вижай без слёз смотреть нельзя. Огонь пожирающий…

Речку Вижай  форсировали легко. «Ну, проверку пошли, дальше как по маслу, часам к 11 вечера будем на Ушме», - поспешил заверить наш водитель-ас. И вдруг встали, попали в яму на  Северной Тошемке, в 1,5 метрах от берега. Очень хорошо хлебнули водицы. Стоим. Без паники начинаем эвакуацию. Благо, с нами двое мужчин: один занимается машиной, другой, одев  химзащитные «ползунки», на своих плечах выносит пассажиров из кузова, в том числе и бабушку-мансийку, которая из кабины лихо перебралась в кузов машины. Она что-то ищет, говорит о каких-то сумках. Находим – переправляем. Машина наша всё ещё в воде, а мы уже разбили лагерь, поужинали - и спать, спать. Это сладкое слово – сон. Утро вечера мудреней!

Утро на Северной Тошемке.  Воспитатель

                        Ещё перед отбоем Олег поговаривал о возвращении, Светлана – об изменении маршрута: у нас всегда есть запасной вариант.

 Я проснулась из-за голосов возле костра. Народ завтракал. Нас никто не будил. Никто никуда не спешил. Выползла из палатки на свет божий и – о, чудо! – вместо одной машины, уже стоят две и обе на берегу. Возле них ходят мужики, курят, о чём-то своём переговариваются.  Светлана Викторовна времени даром не теряла, завязала беседу с А.В. Анямовой. Рядом устроились участники экспедиции, те, что постарше. Остальные занимались каждый своим делом: никаких распоряжений и приказов пока не поступало.

Побродив по берегу, налюбовавшись красотой горной речки, я тоже нашла объект для расспросов, вооружилась ручкой, записной книжкой и приступила к работе.

            Римма Евгеньевна Слюсарева. Так зовут мою нынешнюю спутницу. В девичестве Кайгородова, родилась в 1957 году в п. Калья.  Темой беседы стали  манси, которых было немало среди её воспитанников. Повествование записано с её слов.

«По образованию я  учитель начальных классов. Приехала в Полуночное после окончания Серовского педучилища в 1977 году. По распределению нас тогда было пять молодых учительниц, осталось в посёлке двое. Сначала я  в школе работала, потом в интернат перешла. Его специально строили для детей манси. Их тогда много было. В 1-м классе среди 25 человек 12-14 обязательно были манси, остальные дети военнослужащих с Ушмы и Вижая, где в то время располагались колонии общего и строгого режима. В то время мосты через все реки были до самой Ушмы. Их давно уж нет. Манси приезжали из Бурмантова, Вижая, Ушмы. Они раньше жили в домах из шкур, в полуземлянках, а потом уже начали строить дома. У них огромные были стада оленей, шкуры, мясо. Сейчас почти ничего не осталось. Когда дети манси в интернате учились, их родители одежду привозили, очень интересную, красиво сшитую, все швы наложены ровно, аккуратно. Сейчас они это утратили. Сейчас даже унты закажешь – непрочно делают, совсем не то, и узоров не вышивают. У детей раньше варежки, унты, шапки – всё расшито было. Не все дети манси были чистоплотными. Некоторые неделями не мылись. Мы их мыли, они сначала не хотели, а потом привыкали. Зато как красиво писали, очень аккуратно тетради вели, но ошибок было!!!. Помню Вовку Хандыбина, Стёпку Курикова (именно так и звали – Вовка, Стёпка), Валю Анямову (девочек только так – по полному  имени). Мальчишки до 5 класса доучивались и на охоту уходили, больше в интернат не возвращались. Девочки заканчивали школу, потом педагогическое или медицинское училище, выходили замуж за русских,  в городе оставались, кто в лес уезжал – за своих выходили..

Манси в Полуночное приезжали, по-своему говорили, 3-4 слова по-русски знали. За своих цеплялись, ни в какую не хотели дети в интернате оставаться. Учёба им трудно давалась. Много пропускали: то охота, то реки разольются. Да и научаться писать – уходят в лес. Так и говорили «в лес», не домой. Сейчас  не больше 3-х мансийских ребят учится. Больше метисов, а настоящих манси сразу видно: узкие глаза, лица приплюснуты как будто. Они все были добрые, друг за дружку держались, не конфликтовали, но всегда в лес рвались, очень по лесу скучали. На рисунках животных рисовали – по дому тосковали. В интернате их кормили хорошо, а они своё вспоминали – мясо сушёное. Дружили с другими ребятами, никто их не отталкивал. Но, если уезжали под Новый год, то возвращались в конце февраля и опять рвались обратно. Хорошие ребята были. Их родители привозили и сами уезжали. Некоторые из мансийских ребят нас мамами звали, за ручку ходили с воспитателем. Русские ребята убегали из интерната, а манси ждали.  Русские вообще проще были, а манси очень нуждались в материнском. Маленькие они были, по 7 лет.  Родители редко приезжали, а они ждали. Сядут на подоконник и в окошко всё смотрят и смотрят. У многих из них было два имени – русское и своё.  Первое – для всех, второе – только для своих.

Специально особенности культуры манси мы не изучали. Мне кажется, надо было их на местах учить, для манси это было бы лучше.  У нас не было такой задачи – учить манси на местах. Возможно, что был бы другой подход и результат.

Русские водку стали в мансийские посёлки возить. Манси спивались быстро, умирали.

Манси и вогулы отличаются друг от друга. В чём различие было – не помню. Говорили так о себе: «Я не манси, я – вогул», возмущались, если неправильно называли. Манси, наверное, человек 85 в нашем районе осталось. После последней переписи – и того меньше».

             Выслушав и записав рассказ Риммы Евгеньевны, я спросила о вогулах и манси у бабушки Анямовой. Она ответила,  что это два имени одного народа.

Утро на Северной Тошемке. Переправа

  Пока мы беседовали, настроение у нашего водителя Олега  поменялось, он вдохновился появлением второй - геологоразведчиков, а затем и третьей машины, которая оказалась настоящей амфибией. Мы поняли, что дорогу осилит идущий и что с помощью прибывших мы сможем форсировать Тошемку. А пока мы собирали рюкзаки, укладывали палатки, фотографировались у чудо-машины, я побродила по окрестностям. После южноуральских степей, по которым я проезжала буквально день назад, суровая красота Северного Урала завораживала, притягивала, пробуждала. Тайга переливалась свежей зеленью самых разнообразных оттенков – от тёмно-зелёного, почти чёрного до нежно изумрудного и салатового. Белые мазки цветущей черёмухи ещё более оживляли пейзаж. Так звонко, так хорошо! Одно только омрачало моё настроение: даже здесь, на берегу мало кому известной горной речки, за сотню километров от Ивделя  - следы неразумного пребывания двуногого существа – человека: бутылки, пластик, какие-то тряпки. Это даже не собрать и не вывезти: кто специально сюда погонит машину, чтобы  вывезти весь этот хлам. Так и будет он гнить, разлагаться (в лучшем случае), провоцировать возгорание… Стыдно.

Первыми на противоположный берег Тошемки  переправились искатели приключений на своей амфибии. Уж и покрасовались они перед высыпавшими на берег  зрителями, щёлкающими фотоаппаратами!

Мы Северную Тошемку тоже легко преодолели, шли за машиной геологоразведчиков. Они ночью подошли к нашей стоянке, когда уже наш 131 был вытащен на берег.

Легко форсировав ещё три речки, миновав горельники, мы въехали в посёлок Ушма.

Ушма. Встреча

Машина остановилась у деревянного домика. Мы покинули ставший родным кузов и оказались встреченными местными жителями. Светлана и Олег были с ними знакомы, представили нам: Николай и Андрей (Унтя) Анямовы. Оба невысокие, Андрей чуть пониже и проще что ли. У Николая тонкие черты лица, хорошо говорит по-русски. Пока договаривались об экскурсии для школьников по посёлку, ребята разгружали вещи, разбивали лагерь. У Николая жена и трое детей. Все они стояли на крыльце дома, разглядывая нас. Лица манси не выражали ни радости, ни досады от прибытия гостей. Мансийскую бабушку уже встретили, и она незаметно удалилась. Кто-то из наших  угощал мансийских ребятишек пряниками, но Светлана строго предупредила – не баловать, иначе попрошайничать будут.

Пока наша команда из 19 человек и собаки Кильки (которая вместе с хозяином водителем Олегом тут же скрылась из поля зрения)  устраивала лагерь, я успеваю оглядеть место нашей дислокации. Неровный берег Лозьвы: с нашей поляны к воде подход хороший, а стоит чуть отойти, как уже берег становится круче  и для спуска к реке установлены сходни. Посёлок расположен по обоим берегам Лозьвы, между ними – старый висячий, и как позже оказалось, небезопасный мост. Чтобы его отремонтировать, надо всего-то 20 тысяч, но кто их даст?

Поляна, на которой мы установили палатки и приготовили в имевшемся кострище очаг нашей экспедиции, располагалась средь новой части посёлка. Домики были построены для манси с Тресколья, но не все захотели перебираться на Ушму, поэтому часть домов стоит заколоченная, как и туалеты, построенные при каждом домике. На нашей стороне живут всего две мансийские семьи: Николая, а чуть дальше по берегу, за поворотом – семья Андрея. У него  при доме построена баня, которой мы все три дня пользовались с доброго согласия хозяев, конечно. Больше всего из построек меня поразила телефонная будка, новенькая, с телефоном, говорят, даже работающим. А как же ещё связаться с «большой землёй»?

Наверное, пришло время несколько слов сказать об участниках экспедиции и её организаторах. Участники – школьники и учителя школы № 3 п. Полуночное Ивдельского района, а также представители Движения «Зелёный дозор» из Североуральска, Екатеринбурга и п. Полуночного.  В команде 7 взрослых: руководитель, инструкторы, медик, сопровождающий учитель.

 Организаторы – АНО «Логос» и Движение «Зелёный дозор», которые включили эту экспедицию в свой проект «Клуб исторических реконструкций» и выиграли грант в конкурсе социальных проектов РУСАЛа. Но договор ещё не подписан и деньги на экспедицию не получены, а потому в путешествие отправились за счёт взносов участников –  по 2 тысячи с каждого.

Решение организовать детско-юношескую этноэкологическую экспедицию пришло после разведки на Ушму  в ноябре 2010. Тогда была подготовлена почва для нынешней экспедиции.

Ушма. Старый посёлок

            «По-нашему, Висьма», - сказал об Ушме Николай, или точнее Коля, как он просил себя называть. Он и Унтя стали нашими гидами  по старой Ушме. По хорошей дороге прошлись мы по посёлку, побывали на его улицах, заглянули в дома.

 Ушма. Здесь до 1992 года находилась колония-поселение, стоял военный гарнизон. Многое сохранилось, точнее ещё не разрушилось за 20 лет. Мы побывали в овощехранилище, постояли у домов офицеров с прекрасными цветущими яблонями, посаженными много лет назад хозяевами. Прогулялись по самому северному в наших северных краях, а может, и во всей России парку. Призраки прошлого – скамейки, качели, песочница. Наши детки успели опробовать качели – сделаны на века, только поскрипывают слегка.  Знающие люди  говорят, что колония эта была рентабельной, сама себя неплохо обеспечивала, даже заключенные-поселенцы получали здесь приличную по тем временам зарплату. В 90-х закрыли. Причина, как ни странно,  в её рентабельности. Людей вывезли, мосты через все реки сожгли… И бросили посёлок со всей его инфраструктурой на произвол судьбы, на умирание. Как это по-нашему, по-российски. Сколько труда, усилий, денег  брошено среди тайги! Кладбища на Ушме нет, поселенцев хоронили на Вижае – там было главное правление колониями, а манси хоронили своих на Тресколье по обычаю, в специальных сооружениях.

«Манси и вогулы когда-то были одним народом, -  рассказал Унтя, - потом они поссорились и стало два разных народа. Вогул Милехин живёт на гидролизном под Ивделем». А сами Анямовы – манси.

Коля и Унтя вывели нас на берег Лозьвы. Мы встали на вершине скалы: кругом  плещется  «зелёное море тайги». Красота! Сверху видно, как река раздваивается, обнимая рукавами остров, а потом полноводным телом спокойно и величаво  несёт свои воды дальше на восток.

Поездка в Тресколье. Манси

Всю ночь пели птицы. Мой любимый пёстрый дрозд тоже – одиноко, протяжно и печально. Трижды начинался дождь, но утром вновь сияло солнце. Нам предстояла дорога на Тресколье, которое находится в нескольких километрах от Ушмы, тоже на Лозьве, только вверх по течению. Четверо инструкторов отправились на баркасе с моторчиком вверх по реке в надежде попутно обследовать лозьвинские пещеры, а мы поехали на машине. Дорог таких я до сих пор  не видывала: глубокая глинистая колея, только машина-зверь может по ней  пройти. Наш 131 оказался настоящим зверем.  Ещё бы:  водитель – ас! Сижу в кабине, наслаждаюсь пейзажем и … дорогой. Люблю такие лесные глухие дороги. «И кто по таким дорогам ездит?», - спрашиваю я Олега. Сходу, не раздумывая,  ответствует: «Только избранные, то есть подготовленные». Таковым  он себя и считает. По всем дорогам этого района с закрытыми глазами проехать может.

«Лето засушливое будет», - как бы между прочим заявляет Олег. «Откуда знаешь?» - спрашиваю. «По болотам, - объясняет, - видела болотную лужу по дороге. Приметная такая. Так вот, она уже сухая».

Ещё несколько смелых манёвров водителя,  и машина задом съезжает к реке. Здесь нашу группу уже поджидает баркас (кстати, почему так называется эта узкая с невысокими бортами и почти плоским дном лодчонка, я так и не поняла, на корме к ней приделан мотор, чтобы тянуть против течения, на дне вытянулись вдоль бортов вёсла). В лодочке спокойно размещается шесть человек; нас 12, значит, будет две ходки. Остальные поджидают на берегу. Короткая встреча, обмен приветствиями, немного разгружаемся – скидываем лишнюю, тяжёлую одежду и полтора километра по хорошей дороге идём налегке.

Впереди открывается пространство посёлка, нас приветствует аншлаг, прикреплённый  когда-то давным-давно к листвянкам и уже потёртый временем и дождями, «Добро пожаловать!» Наш нынешний  проводник Савва Павлович Бахтияров приводит нас в посёлок. Беседует с Саввой Светлана, я прислушиваюсь к их разговору, знаю, что Светлана Викторовна тоже напишет отчёт, а значит, - всё, что узнает, о чём расспросит, зафиксирует на бумаге. Однако у меня складывается впечатление, что манси, отвечая, а больше соглашаясь с ответом Светланы на её же вопрос, ни о чём  не сказал и не рассказал: всё осталось тайной. Савва  1964 года рождения, но возраст на самом деле трудно определить, зато легко определяется наклонность к питию. Манси пьют, а если точнее – их спаивают. И это страшно. Он оказался родственником того самого последнего манси-оленевода Сергея Бахтиярова, которого я встретила на кордоне заповедника Устье-Крива  осенью  2001 года. Савва рассказал о нём нелицеприятную историю о том, как тот, будучи в подпитии, уморил на холоде жену, оставив детей без матери. «Таких у нас не любят, выгоняют», - подытожил Савва. Он тоже когда-то жил в Тресколье, от его дома осталось лишь пепелище, потом он перебрался в Ушму. А его мать Александра Васильевна Анямова, та самая бабушка, которая ехала с нами из Полуночного, живёт в Тресколье и никуда не собирается переезжать. В этом мансийском посёлке осталось человек 7: семья Анямовых 3 человека, включая семимесячную Настю, и семья Пеликовых Миша, Света и двое их детей – четверо. Или я неправильно услышала, или он что-то не так сказал.

В Тресколье дома с рубероидными крышами, а в Ушме покрыты шифером. В юртах никто уже не живёт – зачем? Олешков  нет. До 1996 года Савва Павлович пас оленей, «потом оленей не стало, молодёжь уже не стала оленей пасти, связались с геологами. Тресколье сгорело наполовину. Хотели помочь – на Ушме дома построили. А старики да и  молодые не хотят уезжать отсюда. Вот в Полуночное за продуктами маются на попутках. Ладно летом, а зимой как? Но уезжать всё равно не хотят: здесь лес, воздух, земля своя, дом…

 Товарищи мои  по одному заходят в дом Анямовых, снимая обувь на пороге. Я – чуть позже. Большая комната.  Стоят три кровати, у одной  подвешена люлька, похожая больше на маленькое креслице, в котором полулежит-полусидит ребёнок, буквально привязанный к люльке. Стараюсь не смотреть на малыша, который вот-вот расплачется: столько незваных гостей в доме. На столе – книги с закладками, на стене - большой цветной плакат с изображением манси в национальных одеждах и работников культуры из Ханты-Мансийска (успеваю прочесть). Наши женщины расспрашивают хозяев про  детали быта, инструктор Игорь с позволения Саввы щёлкает фотоаппаратом,  а я выхожу из дома, чтобы побродить по окрестностям.

Прямо с порога открывается великолепный вид на Чистоп, землю Анямовых. Белоснежный великан сторожем разлёгся, кажется, у самого края посёлка. А край – вот он, в нескольких метрах от дома, а там обрыв, шумит Лозьва. Во дворе Анямовых, который нечем не огорожен, стоит  сумъях, он же лабаз, он же  избушка на курьих ножках. Печь под навесом с небольшими столиком и пнями-сиденьями. Печь  сложена просто: кирпич, глина, железная труба. Очень напоминает те, что во Всеволодо-Благодатском на летних кухнях стоят.  В печи пекут удивительно вкусный хлеб. Александра Васильевна, которая вчера тащилась с нами на перекладных с провизией для домашних, сегодня щедро нас угощает только что испечённым, тёплым хлебом с маслом и чаем. «Без угощенья не отпустит, - сказал Олег.   – Уж уважьте!», и наша большая команда в два захода приговорила две булки пышного хлеба. Но это перед самым отъездом, а пока Светлана и компания фотографируют, спрашивают, переснимают, записывают. Я осматриваю посёлок.

Тресколье   вытянулся в одну улицу. Слева – крутой  обрыв к реке,  горы, покрытые снегом. Справа – лабаз с разобранной крышей, но забитый на замок, а также довольно прочные дома, сараи, какие-то хозяйственные постройки – брошенное мансийское хозяйство. Всё заколоченное, пустое. Неухоженное раздолье, оставленная красота таёжной мансийской деревни. Горизонт далеко виден. Черёмуха у домов печально свесила кисти-свечи.  Старательно кукует глухая кукушка.  «А что им тут ещё делать – только в доме прибираться!», - нечаянно услышала я фразу от наших юных спутников, подходя к дому Анямовых. Действительно, что им тут ещё делать: ни телевизора, ни компьютера, ни мобильников? Вот взгляд человека городского.

 Савва взял в руки инструмент, отдалённо напоминающий гусли. «Это бандура, по-вашему, а по-нашему - САНКВЫЛТАП. Сделана из кедра». Наиграл какой-то незатейливый мотив. «Не умею я»,-  и передал подержать нашим  ребятам.

А я осматриваю хозяйство. Под берёзой во дворе Анямовых  – тазы для воды из берёзовой коры. Александра Васильевна тут же объясняет, как просто они изготавливаются, дарит Светлане туесок из бересты для сбора ягод. Воду из колодца на коромысле носят – и колодец, и коромысло – всё своими руками сделано. Всё просто и практично.

 На деревьях развешаны рога оленей, челюсти, черепа и много различных тряпок. В Ушме мы такого не видели.  Олег и Игорь устроили фотосессию с предметами, а инструктора уже приглядывают себе в подарок рога. Спорить с ними не стала: лучше бы не брать подобные вещи с собой, но говорят, что для школьного музея, а это дело святое. Потом фотографировались с Александрой Васильевной (ей оказалось 72 года, но как она  резва),   её дочерью Лизой, ей 43, она приехала из Тюмени вместе с маленькой Настей. Это её пятый ребёнок, муж умер, родила уже после его смерти, решила приехать к матери. Женщины преоделись в платья, очень похожие на их национальные, но выполненные гораздо проще. Как пояснила Римма Евгеньевна,  едут в Ивдель, выбирают ткань, подходящую по рисунку, нашивают тесьму. Шьют всё вручную. Но тех узоров, что раньше были, уже нет. Раньше всё жилами прошивали, крепко делали, а сейчас капроновые нити используют.

Перед отъездом из Тресколья Светлана вспомнила, что музей заказывал ей приобрести у манси унты. Олег вызвался проводить её до Пеликовых, я тоже напросилась с  ними.

Мы вышли ещё к одному мансийскому хозяйству: дом, сарай, похожая на веранду постройка, в которой, как мне показалось, спрятались от чужих глаз дети и женщина. Мужчина встретил нас дружелюбно-равнодушно. Его лицо было обезображено шрамом: самострел, как мне потом пояснил Олег. Мы объяснили, зачем пришли. Женщина вышла из беседки. Мне она показалась совсем юной, лет 17-18, хрупкой, но очень строгой. Она зашла в дом, а через минуту пригласила нас. Я хотела снять обувь на пороге дома, но Олег сделал мне замечание и попросил разуться на пороге комнаты. Дом этих манси был копией дома Анямовых, Единственным отличием были сени, где мы оставили свою обувь. Большая темная комната, три кровати, одна – широкая, двуспальная. Под потолком подвешены детские мягкие игрушки. Один из углов комнаты, тот, что можно назвать красным, был завешан какой-то тёмной тряпицей, или платком. Было такое ощущение, что прежде чем позвать нас, хозяйка набросила этот плат, чтобы скрыть от чужих глаз нечто. Позже я полюбопытствовала у Олега, он даже ходил специально узнавать, но когда вернулся, сказал, что это тайна не его.  Света, как назвалась женщина, показала нам унты и чуни.  Светлана Викторовна повертела их в руках, прокомментировала их качество, которое её явно не удовлетворило: «Грубая работа. Раньше не так делали. Не знаю, возьмут ли такие в музей. Нет, не буду рисковать». Пока Светлана Викторовна рассуждала, рассматривая унты, Света стояла напротив нас, скрестив руки на груди. На все наши вопросы хозяйка отвечала : «Да» или «Нет», без эмоций и словно бы терпела наше присутствие, ожидая, когда же мы, наконец, уйдём. «Какая закрытость!» - воскликнула Светлана, когда мы вежливо попрощавшись, отошли от дома на большое расстояние.

Из Тресколья до Лозьвы  мы шли вместе с Саввой.  Он рассказал, что всех манси человек 50 осталось. Живут на Ушме, в Тресколье и Бурмантово. Когда-то олени были, до 1000 голов, было всё: шкуры, мясо, работа. Выяснила, что «варга» - это оленья тропа, но не по-мансийски, а на коми. По-мансийски «оленья тропа» – «лейк» (в английском «длинный» - «лонг», есть что-то похожее). Как рассказал Савва, избушка в горной долине между Казанским Камнем и Сосьвинским принадлежит ему, Бахтиярову Савве Павловичу.  

Обратно до Ушмы  я добиралась на лодчонке вместе с инструкторами. Савва вёл свой баркас умело, сбавляя скорость на поворотах, давая нам возможность рассмотреть встречные скалы. Красота. Суровая. Северная. Мощная.  И многим просто не доступная, а потому сохранившая сама себя. Светлана указала мне на пещеры, которые так и не удалось обследовать, так как не позволил уровень воды в Лозьве. Решили заняться этим делом в августовской экспедиции.