Североуралец ли ты?

Каждый из нас может написать одну гениальную книгу - историю собственной жизни. Но мемуары не каждому по силам. Большинство <пишет> свою историю в памяти. Александр Васильевич Черный, наверное, начал бы свою книгу с самых первых детских воспоминаний:

А помнит он хутор возле станции Петровской, что в Краснодарском крае. Вот отец с дядькой пашут, а они, ребятишки, выбирают из жирного чернозема земляные орешки. Семья жила справно: было несколько коров, три лошади. Но родители и вся многочисленная родня трудилась от зари до зари. И ребятишек с детства к делу приучали. Шестилетний Саша однажды вздумал "лупать жердели", чтобы повялить их на зиму. Разложил абрикосы на сушню, да и полез с ней по лестнице на крышу. А лестница поползла вниз. Со страху закричал мальчишка, и услышала его тетка. Сперва хотела наказать за баловство, но когда тот объяснил, что помочь хотел, не просто гак на крышу полез, ничего не сказала. На всю жизнь запомнил он запах и вкус краснодарского детства - вкус яблок, груш, винограда...

1930-й год сломал прежний уклад жизни. По малолетству он, конечно, многого не понимал, но от старших слышал мудреные слова: переселение, раскулачивание. А однажды арестовали почти всех мужиков, и отца в том числе. Последняя ночь в отчем доме запомнилась тем, что мать и тетки собирали в дорогу продукты и узлы. Тут был и незнакомый дядька с палкой (позже он понял, что это была винтовка).

На другое утро семья, как и семьи многих хуторян, на телеге отправилась к железнодорожной станции. Почти всю дорогу Сашка со старшим братом благополучно проспали, несмотря на то, что на подводах кто-то то и дело ударялся в плач. На станции путешественников поневоле ждали вагоны на манер теплушек. Страха он не помнит, хотя нутром чуял неладное. Больше разбирало его любопытство: куда их всех везут, почему?

Через день поезд остановился на станции, и кто-то из женщин выглянул в зарешеченное окно: "Бабы, глядите, наши мужики идут!" И в самом деле, к вагону под конвоем шли бывшие хуторяне, среди которых Саша увидел и отца. "Воссоединенные" семьи отправились в Москву. Все с любопытством старались глянуть на столицу через мутные стекла вагона, может, поэтому огромный город показался мальчику мутным и туманным.

Эшелон шел на восток. В Казани переселенцам впервые дали горячего супа. Но старшие отказались: негоже кубанцам есть конину. А оголодавшие ребятишки, ничего, поели...

От Казани до Надеждинска (Серов), потом по узкоколейке, добрались до Турьин-ских рудников - так называли тогда будущий Краснотурьинск. Сашу удивил тогда снег. Уезжали они осенью, но еще было тепло, а на Урале уже брала свое зима. И поразили невиданные деревья: лохматые ели, янтарные, как свечки, сосны. Тетка наломала еловых веточек, а Сашка об них искололся.

В пункте назначения спецпереселенцев расселили по маленьким домикам. Но мужчин и подростков постарше сразу же отправили дальше, на какую-то Тонгу. Весной и Саша с матерью и всеми остальными туда приехали. Знать шутники были местные жители, что дали такое название крошечной речке, что впадает в Сосьву. Ведь Тонгой называется целое государство, расположенное на островах Тихого океана. Но, разумеется, Сашка этого не знал. Он увидел несколько новых бараков, их срубили за зиму "кулаки". Туда расселяли их семьи. По прикидке Александра Васильевича, жило там не менее ста семей: немцы из Саратовской области, татары из Крыма, "хохлы" из Краснодара... Целый интернационал!

"Кулаков" воспитывали на лесоповале, а за лесом приезжали колхозники или вольнонаемные. Да и сами они тоже зимой рубили лес, а по весне, еще по санному пути, уезжали с ним домой. Но на Тонге и до "врагов народа" кто-то жил: был тут старый кордон, такой же склад да конный двор. Чуть позже новоселы построили новый склад, контору лесоучастка, дом для коменданта.
Рано утром все трудоспособное население уходило пешком за 5-6 км на свой участок. Женщины обрубали сучья и пилили деревья на "метровки", из которых выжигали уголь для Надеждинского завода. Возвращались затемно.

На Тонге Саша пошел в первый класс. Под школу был приспособлен один из бараков. Все сидели в одном классе - первоклассники, второклассники и третьеклассники. Первый год всех учила Сашина мама, а потом женщина из вольнонаёмных, которая рассказывала, как цари угнетали трудовой народ.
Дошколят водили в детский сад, тоже в барак, где за ними присматривала бабка Тарасиха. "Воспитательница" вечно обижалась, что малолетки постоянно ревели и таскались за ней хвостом. "Голодные, верно, были", - делает свое заключение Александр Васильевич. Он и сам-то не помнит себя в то время сытым. Утром их никто не кормил, поэтому во время уроков он, как и все остальные, мечтал, когда же всё закончится и их поведут в столовую, где дадут суп и кашу. Малышей обслуживали старшеклассники.

А вечером мать готовила нехитрый ужин из пайков, которые выдавали работающим. Обычно муку, крупу и какую-то сушеную рыбу. Хлеба и сахара Саша из того времени не помнил. Умирали переселенцы часто. Помнит, как умирал сосед: просил есть и за кусок хлеба отдавал хорошие хромовые сапоги. Но хлеба в поселке не было...

Летом жилось легче, потому что ребятня переходила на "подножный корм": ели щавель, дикий лук и всякую траву. Кто умел - рыбачил, уха считалась царской едой, и все даже самые крошечные пескари обсасывались до последней косточки.

Сметливые Черные захватили с собой кое-какие семена, и Сашина тетка в первую же весну разработала небольшой огород. Сашка помнит, как выросли на нем рябые арбузы величиной с яблоко. Потом приезжие учились у местных сажать картошку, морковь. Был свой огород и у школы, соток пятнадцать. Саша помнит, как собирали первый урожай картошки, и мать посылала его к коменданту, чтобы узнать, куда ее ссыпать. На следующий год посеяли еще и морковь, но тогда уже всех жителей переселяли в Баяновку, и урожай достался неизвестно кому.

У местных жителей спецпереселенцы меняли на продукты вещи: шапки, обувь. Такой оживленный натуробмен шел с жителями соседней Воскресенки. Саша не помнит, чтобы местные и приезжие враждовали, ему теперь кажется, что им сочувствовали и понимали, что они такие же трудяги, согнанные с родных мест. Да и жизнь вольных мало чем, в сущности, отличалась от жизни переселенцев: та же тяжелая работа, нужда и бесправие.

На власть не роптали, но бежать пытались многие, особенно молодые, не обремененные семьей. Даже родные Сашиной тетки раз подались в бега, да поймали их возле Надеждинска. Назад не вернули, поселили на Белке под Краснотурьинском. Саша с отцом к ним потом в гости ездил, они там и осели. За порядком в поселке следили комендант и староста, выбранный из ссыльных. Саша помнит, как в "холодную" за то, что что-то не так сказала коменданту, посадили его маму. Они с братом бегали к ней в надежде освободить, но та только погрозила им пальцем из крошечного окошка.

На зиму сушили ягоды и грибы. По-краснодарски сушили голубику, шиповник. Ходили за непривычно кислой брусникой. И однажды в ее поиске наткнулись на старое ограждение из бревен - острог, на котором еще ''царскими" буквами было выведено "колония". Никто из местных не мог ему сказать, что за место это было такое. Мучает эта загадка Александра Васильевича по сию пору.

Был на Тонге клуб, где у старательского заведующего был и приемник, и шашки. Однажды тот поймал Казань: на далекой волне певец пел татарскую песню. Саша увидел, как изменился в лице молодой татарин, он даже умоляюще зашептал, чтобы песню дали дослушать до конца. В бараке располагалась и больница, а врач из спецпереселенцев ходил с котомкой за лекарствами вплоть до Черемухова и Дубровой, где жили вятские мужики.

Почти четыре года прожили переселенцы на Тонге. Тогда там стояло пять рядов бараков, по 10-15 домов в каждом ряду. Но производство там уже сворачивалось. Отец Саши к тому времени плотничал: делал лодки, строил на плотах избушки для рабочих, которые сплавлялись по реке. На плоту даже была выстроена харчевня, что-то вроде продовольственного склада, которая тоже кочевала вслед за сплавщиками, подчищавшими "хвосты" и разбиравшими заторы.

В 34-м всех переселили в Баяновку, где власти задумали строить плотину: планировалось копить воду, а затем сбрасывать ее вместе с лесом в Вагран. Но замысел так и остался невоплощенным.
Сейчас Александру Васильевичу Черному 73 года, он по-прежнему живет в Баяновке и ни разу не был ни на своей исторической родине, ни на Тонге. В военное время туда снова привозили переселенцев, но это уже не его история. Годы, прожитые на маленькой уральской речушке, стали для него особенными. Там он осознал, что такое Урал. Это место учило его суровой школе жизни, стало, по сути, наукой выживания. На жизнь он не ропщет, хотя теперь-то точно знает: то, что произошло и с ним и с тысячами таких как он, было величайшей несправедливостью. Звание спецпереселенца ему нет-нет да и поминали, мол, знай свое место. Но обидно ему то, что история нашу власть ничему не учит. Для него, например, и Чеченская война точно такая же несправедливость для народа. Зачем она была? Кроме горя народу она ничего не принесла.

А с Урала он не уехал. Тут похоронил родителей, женился и дал жизнь четверым сыновьям - фамилию Черных хорошо знают в Североуральске. Когда мы прощались, он, улыбнувшись, сказал: "А знаете, о чем я сейчас мечтаю? О той каше из чечевицы, которой кормили меня в школе на Тонге, вкусная была каша. Говорят, железа в чечевице много, теперь почему-то такой крупы нет..."

Галина ХАРЧЕНКО.
1996 г.